Андрей Кутузов выступил в суде с последним словом перед оглашением приговора

Нарушение принципа публичного разбирательства

Поскольку в основу всего уголовного дела положена фальсификация, неудивительно, что в ходе следствия и судебного процесса постоянно нарушался принцип публичности.

Это началось ещё с вынесения мне следователем Сухаревым подписки о неразглашении, которая позже была отменена судом, и продолжилось в виде постоянных ограничений прав защиты на фотографирование экспертиз или иное участие в следственных действиях, не запрещённое законом. Подобная позиция следствия может объясняться только нежеланием раньше времени расставаться с компрометирующими само следствие материалами.

Нарушение принципа публичности, к сожалению, продолжилось и в суде. В течение трёх первых заседаний по моему делу — 14 декабря 2010 года, 12 января и 20 января 2011 года — в зал незаконно с нарушением режима проводили подставную публику — по всей вероятности, сотрудников правоохранительных органов. Назовём её «статисты». Их целью было максимально уменьшить количество реальной публики в зале суда.

14 декабря «статисты» появились в зале во время обеда, когда суд по регламенту должен был быть закрыт. 12 января помощник судьи Петрова ровно в 9 часов утра лично открыла дверь чёрного хода рядом с залом заседаний и впустила в зал несколько человек из той же компании, что занимала сиденья 14 декабря. 20 января «статисты» неожиданно оказались уже сидящими в зале суда, когда приставы ближе к 10 утра отперли его.

Все эти факты подтверждаются свидетельствами многочисленных очевидцев, жалобами в службу судебных приставов и председателю Центрального суда, а так же заявлениями защиты в судебном заседании.

Незаконным проводом в зал подставной публики были грубо нарушены права граждан на их присутствие в судебном процессе, а мне фактически было отказано в публичном разбирательстве дела. Это прямое нарушение статьи 6 (параграф 1) Европейской Конвенции:

«Каждый в случае спора о... предъявлении ему любого уголовного обвинения имеет право на справедливое и публичное разбирательство дела в разумный срок независимым и беспристрастным судом...»

Сохраняя объективность и к чести суда, отмечаю, что после многочисленных жалоб к четвёртому заседанию суда подобные инциденты, наконец, прекратились.

Ещё раз повторюсь, что все эти нарушения произошли не случайно, а вполне согласуются с предположением защиты о сфабрикованности всего дела. Тот, кто совершил преступление, всегда пытается замести следы и сделать так, чтобы всё было тихо. Это мы и имеем в данном случае.

Вызов свидетеля Сухарева

Однако, всё тайное становится явным, и фальсификация уголовных дел не исключение.

В ходе судебного следствия выяснилось, что нет объективных доказательств совершения мной инкриминируемого преступления, о чем свидетельствует видео-запись митинга, состоявшегося 30 октября 2009 г., а также показания участников и организаторов митинга, которые свидетельствуют о том, что на этом публичном мероприятии я был занят организационно-распорядительными обязанностями, никаких листовок у меня не было в руках. Свидетели со стороны обвинения, которых странным образом «нашло» РУ ФСБ по Тюменской области, также показали, что с моей стороны не исходили публичные призывы к осуществлению экстремистской деятельности. Публичный характер носило моё выступление на митинге, но в нём никакого «экстремизма» никто не выявил.

Соответственно, обвинением была сделана особая ставка на последнее доказательство — компакт-диск, якобы изъятый у меня при обыске 14 апреля 2010. На нём в файле «менты.odt» содержится текст листовки, якобы распространённой 30 октября 2009 г., содержащей призывы к насилию в отношении работников центра «Э».

Но на судебном заседании 17 февраля 2011 г. был заслушан специалист с высшим техническим образованием и опытом работы программистом, который протестировал этот диск и установил, что запись была произведена не до, а после митинга, когда компьютеры и диски, изъятые при обыске, уже два месяца находились у следователя ФСБ по Тюменской области Анатолия Сухарева. Допрошенный в суде, этот специалист показал, что кроме даты в атрибутах файла, которые легко изменить вручную (в них стоит дата 29 октября 2009 года), программа OpenOffice оставляет в свойствах файла свою отметку о дате последнего изменения и распечатки. И согласно этой отметке, файл «менты.odt» был изменён и распечатан 17 июня 2010 года. Следовательно, диск (однократная CD-R болванка) также записан не раньше этой даты.

Кроме того, прямо в зале судебного заседания на ноутбуке специалист выяснил, что диск записан при помощи программы Nero_Burning_ROM. Эта программа работает только под семейством ОС Microsoft Windows. Следовательно, диск был записан на компьютере с установленной операционной системой Windows. Между тем, на обоих моих компьютерах, изъятых при обыске, стоит только операционная система Linux — это отражено даже в протоколах осмотра, которые составляло следствие.

При таких обстоятельствах, естественно, возникла необходимость задать несколько уточняющих вопросов следователю ФСБ А.С. Сухареву, однако суд отклонил ходатайство о вызове в суд в качестве свидетеля следователя, который, судя по всему, сфабриковал уголовное дело. Не был разрешён и вызов в суд понятых, при которых, якобы, осматривался сфальсифицированный диск. Государственное обвинение поддержало этот отказ, тем самым расписываясь в своём категорическом нежелании рассматривать данное дело объективно и беспристрастно. «Пусть в суде происходит всё что угодно, вскрываются любые фальсификации, но допрашивать следователя ФСБ мы не будем ни в коем случае» — так можно описать позицию суда и обвинения.

Более того, старший помощник прокурора Капеко в своём комментарии газете «Комсомольская правда» заявил, что сфальсифицированный компакт-диск — это всего лишь «линия защиты». Совершенно непонятно, что он имел в виду и как защита могла сформировать эту «линию», учитывая, что фальсификация вскрылась прямо в зале суда, на глазах у судьи и государственного обвинения. Этим своим заявлением (и умолчанием о диске в ходе своей речи в прениях) помощник прокурора Капеко лишь показал, что обвинение продолжает просто игнорировать факты фальсификации, даже не пытаясь хоть как-то объяснить их.

То есть, мне фактически было отказано в праве на защиту, несмотря на трижды заявленное устно и письменно ходатайство о вызове в суд свидетеля Сухарева. Суд прямо нарушил требование пункта (d) параграфа 3 статьи 6 Европейской Конвенции, которая гласит:

«Каждый обвиняемый в совершении уголовного преступления имеет как минимум следующие права:... (d) допрашивать показывающих против него свидетелей или иметь право на то, чтобы эти свидетели были допрошены, и иметь право на вызов и допрос свидетелей в его пользу на тех же условиях, что и для свидетелей, показывающих против него ...»

Моё оценочное мнение таково: подобная позиция обвинения и суда по факту является укрывательством преступления, предусмотренного ч.2 ст. 303 УК РФ — «Фальсификация доказательств по уголовному делу».

Отсутствие публичности распространения листовок

Даже если не обращать внимания на прочие странности российских законов об экстремизме и самого моего уголовного дела (о которых уже было или ещё будет сказано), в нём в любом случае отсутствует состав преступления по ч.1 ст. 280 УК РФ.

В ходе судебного слушания обвинение стало рассыпаться, стали явными лжесвидетельства и сфальсифицированные вещественные доказательства. Поэтому, выступая в прениях 1 марта 2011 г., государственный обвинитель уже не стал поддерживать выдвинутое против меня обвинение в публичных призывах к осуществлению насильственных действий в отношении сотрудников центра «Э», как особой социальной группы (оно опровергается социологическими исследованиями защиты). По мнению прокурора Капеко, состав преступления теперь уже формулируется как «публичные призывы к воспрепятствованию законной деятельности органов власти с угрозой применения насилия».

Это означает, что концу разбирательства дела прокурор отказался поддерживать обвинение, в котором содержались призывы к насилию в отношении милиционеров, как особой социальной группы. По закону в случае частичного отказа от обвинения государственный обвинитель обязан заявить об этом суду четко и ясно. В нашем случае, однако, этого не произошло.

Но даже та часть обвинения, которая осталась, не подтверждается материалами дела. Ведь я привлекаюсь к ответственности по ч.1 ст. 280 УК РФ, в которой определяющий квалификационный признак — публичный характер действий. То есть, в состав преступления включаются не любые призывы, но только те из них, которые были выражены публично — в присутствии третьих лиц, либо (если они в письменной форме) в расчёте на ознакомление с ними других лиц.

То есть, чтобы распространение листовок подпало под признаки указанного в статье состава преступления, необходимо было их расклеивать по городу или распространять их в присутствии третьих лиц открыто и гласно, либо совмещать это с публичными речами аналогичного содержания (тем более, что форма митинга вполне позволяет это сделать).

Но государственное обвинение не предъявило доказательств таких моих действий. Ни один свидетель обвинения не подтвердил публичного (в присутствии третьих лиц) распространения мной листовок. Следствие даже не пыталось это доказывать. Таким образом, отсутствует один из квалификационных признаков состава преступления, даже если допустить, что я всё-таки дал подобную листовку свидетелям обвинения.