Андрей Кутузов выступил в суде с последним словом перед оглашением приговора

Позиция международного сообщества

Как я говорил выше, российское «антиэкстремистское» законодательство чрезвычайно расплывчато и позволяет крайне широкие трактовки того, что является «экстремизмом». Обращаю внимание суда и публики на то, что это не моё частное мнение. Оно поддержано, например, Комитетом по правам человека при Организации Объединённых наций. В том, что я буду говорить дальше, я частично опираюсь на статью Айдара Рустэмовича Султанова «Проблемы применения норм законодательства о противодействии экстремизму», опубликованную в журнале «Российская Юстиция» № 9, 2010.

Итак, Комитет по правам человека, действующий на основании Международного пакта о гражданских и политических правах, рассмотрев пятый периодический доклад Российской Федерации (CCPR/C/RUS/2002/5) ещё 6 ноября 2003 года принял «Заключительные замечания Комитета по правам человека ООН по докладу Российской Федерации». В пункте 20 данных замечаний Комитет выразил озабоченность тем, что определение «экстремистской деятельности» в федеральном законе от июля 2002 г. «О противодействии экстремистской деятельности» слишком расплывчатое и не защищает граждан и организации от риска его произвольного толкования. Комитет рекомендовал пересмотреть указанный закон с целью большей конкретизации понятия «экстремистской деятельности», чтобы исключить любую возможность произвольного толкования, и уведомить заинтересованных лиц о том, за какие именно действия они будут подлежать уголовной ответственности.

В 2009 году Комитет по правам человека рассмотрел шестой периодический доклад Российской Федерации (CCPR/C/SR.2681) и принял заключительные замечания, в которых вновь обратил внимание на Федеральный закон «О противодействии экстремистской деятельности».

С учётом наличия многочисленных сообщений о том, что законы об экстремизме используются против организаций и отдельных лиц, критикующих правительство, Комитет выразил сожаление в связи с тем, что определение «экстремистской деятельности» в Федеральном законе «О противодействии экстремистской деятельности» осталось расплывчатым, допускающим произвольный подход к его применению, а также в связи с тем, что вследствие внесённых в этот Закон в 2006 году изменений некоторые формы диффамации государственных должностных лиц объявлены актами экстремизма.

Комитет выразил обеспокоенность тем, что некоторые положения статьи 1 Федерального закона «О противодействии экстремистской деятельности» включают меры, не предусмотренные в Уголовном кодексе, а также тем, насколько свободным образом трактуется судами определение «социальных групп» в сторону обеспечения защиты государственных органов и должностных лиц от «экстремизма». В моём деле мы также видим, что первоначально следствие пыталось найти в моих действиях признаки «разжигания ненависти по отношению к социальной группе „милиция“», что видно и в экспертизах со стороны обвинения.

Комитет подтвердил свою ранее сформулированную рекомендацию (CCPR/CO/79/RUS, пункт 20) о том, что России следует пересмотреть Федеральный закон «О противодействии экстремистской деятельности», с тем чтобы сделать определение «экстремистской деятельности» более точным и тем самым исключить любую возможность его произвольного применения, и рассмотреть вопрос об отмене поправок 2006 года. Кроме того, при определении, является ли письменный материал «экстремистской литературой», России следует принять все меры по обеспечению независимости экспертов, на заключениях которых основываются решения судов, и гарантировать право обвиняемого на контрэкспертизу с привлечением альтернативного эксперта. В моём деле всё вышло с точностью до наоборот — о независимости экспертов обвинения говорить не приходится (большая часть из них работает в той же Федеральной Службе Безопасности, что и следователь Сухарев), контрэкспертизы защите пришлось делать самостоятельно в виде внесудебных исследований, а на все ходатайства следствию и суду о назначении независимой экспертизы был получен отказ.

Комитет по правам человека также рекомендовал дать определение понятию «социальная группа» таким образом, чтобы оно не включало органы государства или государственных должностных лиц. И действительно, судя под динамике «антиэкстремистских» уголовных дел, складывается ощущение, что самая преследуемая и бесправная социальная группа в России — это правоохранительные органы и государственные структуры. Невольно задаёшься вопросом, почему они ощущают себя жителями крепости, окружённой врагами. Не потому ли, что они сами возвели вокруг себя стены от собственного народа, которому обязаны служить?

Кроме того, обращаю внимание суда и публики на то, что той же позиции, что Комитет по правам человека ООН, придерживается и Европейский суд по правам человека. Таким образом, мнение международных структур о несостоятельности и несовершенстве российских «антиэкстремистских» законов подтверждает мой тезис о том, что формулировки этих законов неконкретны и расплывчаты, а это даёт возможность власти использовать их против своих политических оппонентов, подобно «антисоветским» статьям УК в СССР. Это произошло и в моём случае. Таким образом, в моих действиях нет состава преступления, даже если допустить, что я действительно раздавал инкриминируемые мне листовки.

Кто общество?

В моём деле нет потерпевших. По версии обвинения, я как бы совершил преступление по отношению не к конкретному индивидууму, а ко всему обществу в целом. В своей речи в прениях помощник прокурора Капеко особо упирал на «общественную опасность» якобы совершённого мой преступления.

Но где же возмущённое общество, которое я, якобы, оскорбил или иначе нанёс ему ущерб? Где публицисты, оправдывающие это уголовное дело в своих статьях? Где массовые иски от оскорблённых граждан? Где, в конце концов, в суде публика, которая осознала общественную опасность моего преступления и следит за тем, чтобы меня наказали по всей строгости закона? Всего этого нет. Если, конечно, не считать возмущённой публикой тех скрывающих лица «статистов», которых в нарушение закона проводили в зал суда в течение трёх первых заседаний. Но что-то мне подсказывает, что они присутствовали здесь не по своей воле.

Наоборот — общество различными способами выражает мне свою поддержку. Более шестисот подписей собрала выложенная в Интернете петиция. Её авторы требуют прекратить уголовное преследование в отношении меня и провести внутреннее расследование в РУ ФСБ по Тюменской области и в Центре противодействия экстремизму при ГУВД Тюменской области. Среди подписавшихся — тюменцы и жители других городов, люди самых разных профессий. Это — оскорблённое общество?

За время следствия и суда прошло не менее 15 публичных мероприятий в мою поддержку. Это митинги, пикеты, концерты. География: Тюмень, Москва, Уфа, Калуга, Пермь, Екатеринбург, Ижевск и даже Франция (возле университета Сорбонны прошёл пикет). Это — оскорблённое общество?

Все новости о судебных заседаниях по моему делу на тюменских новостных интернет-порталах вызывают большое число комментариев. В подавляющем большинстве из них авторы выражают очень критическое отношение к обвинению и поддерживают меня. Не буду чрезмерно удлинять последнее слово их цитированием — всё это можно легко найти, например, на новостных сайтах 72.ru и nashgorod.ru. Это — оскорблённое общество?

Государственное обвинение требует лишить меня права преподавать на два года (на неясном основании). При этом мои коллеги-преподаватели и студенты очевидно не разделяют мнение обвинения, поддерживают меня и подписывают открытое письмо, в котором говорят, что судебный процесс носит откровенно карательный характер. Они не считают, что меня нужно лишать права преподавания и что я вообще в чём-то виновен. Может быть, это оскорблённое общество? Или, может быть, помощник прокурора Капеко лучше знает, кто должен преподавать, а кто нет, чем профессиональный коллектив?

Так кто же у нас общество, для которого я, якобы, опасен — прокуратура и ФСБ или все поддерживающие меня люди? Почему то самое общество ясно видит фальсифицированность и политический, заказной характер этого дела, а обвинение упорно закрывает на это глаза и продолжает защищать общество от него самого, хотя общество его об этом не просило, а совсем наоборот — требует закрыть уголовное дело?

После того, как 1 марта обвинение попросило назначить мне в виде наказания два года реального лишения свободы, одна из моих знакомых (молодая мать) сказала: «Я не хочу больше рожать в этой стране». Неудивительно — мало кто из разумных людей захочет, чтобы его дети жили в стране, в которой человека могут отправить за решётку по очевидно сфальсифицированному обвинению, несмотря на многочисленные публичные протесты. Вот так обвинение «защищает интересы общества».