Русский Репортёр: «Бой с тенью»

Трудно поверить в то, что на улицах российских городов снова идет война с фашизмом. Его ведут никем не контролируемые и не спешащие выходить из тени молодые люди, которым лозунг «Бей черных!» оказался почему-то неблизким.

Антифашистов не зовут в телеэфир, не награждают в Кремле и не учат за казенный счет на озере Селигер. О них вообще предпочитают не говорить. Но почему? Может, потому что их борьба идет вразрез с настроениями в обществе, которое все чаще проявляет агрессию по отношению к инородцам? А может, просто страшно признать существование антифашистов как реальной силы? Ведь это означает согласиться с тем, что зло, с которым они борются, уже внутри нас.

Слова «скинхеды» и «фашисты» давно прижились в нашем языке. А вот про тех, кого называют словом «антифа», не известно почти ничего. То ли это воплощение добра, которое, как учили в советские времена, должно быть с кулаками, то ли просто уличные хулиганы, любящие драться, то ли боевой отряд с умелым руководством и глубокой конспирацией. О них вообще никто толком не знал до тех пор, пока их не начали убивать.

Первым прозвучало на всю страну убийство в Санкт-Петербурге профессора Николая Гиренко. Известного антифашиста застрелили в собственной квартире. Спустя год там же, в Питере, погиб 20-летний Тимур Качарава: на него после акции по раздаче еды бездомным напали семь подростков с ножами. Меньше чем через год по дороге на панк-концерт был убит московский студент Александр Рюхин. А этой весной в самом центре Москвы закололи ножами Алексея Крылова.

Раш

Все, с кем я говорила в Питере об антифашистах, рано или поздно упоминали имя «Раш» — и ничего больше: «Захочет — сам расскажет». Я выяснила только, что его настоящее имя Олег Смирнов, в мае ему вынесли приговор по делу об организации массовой драки (около 30 антифашистов против полусотни участников митинга ДПНИ осенью позапрошлого года) и среди петербургских антифашистов он — фигура, если так можно выразиться, культовая: 16-летние подростки и 30-летние женщины говорили о нем с одинаковым уважением.

Антифашист Олег Смирнов (Раш) не боится называть свое имя, хотя на него нападали уже дважды

Все остальное он действительно рассказал сам.

Рашу — 22. Его выгнали с социологического факультета питерского Института культуры — по его собственному признанию, за раздолбайство; он работает в фирме, занимающейся ландшафтным дизайном, рабочим; играет в хардкор-группе «Crowd Control»; и с него началось в Питере то, что принято называть словом «антифа».

Для самого Раша все началось еще раньше. В 14 лет он был панком, и его часто били скинхеды на улице — тогда, говорит, для панков было в этом смысле самое гиблое время. Он стал интересоваться, есть ли какая на скинов управа — то есть антифашисты, но никого, кроме коммунистов в лице «Федерации социалистической молодежи» да ещё потом анархистов, не нашел. Через анархистов как-то вышел на только появившуюся тогда в Петербурге организацию «Панк-возрождение» — общество самозащиты панков от скинов. Его участники охраняли концерты.

Через пару лет общество загнулось, а панки и скины остались. Тогда Олег решил сам перейти к активным действиям и вместе с друзьями создал первую «affinity group», что с английского переводится как «группа единомышленников», но в русском Уголовном кодексе чаще трактуется как «банда». В общем, боевой отряд антифашистов, который журналисты и называют словом «антифа». Сейчас таких групп в Питере уже несколько, их участников в общей сложности не меньше сотни, и не все они даже знают о существовании друг друга. А та, первая, группа вышла на петербургские улицы в конце 2003 года.

— Мы решили патрулировать местность у метро «Проспект Большевиков», где было общежитие для иностранных студентов, на которых часто нападали. Ходили по три часа вокруг, мерзли, как идиоты, — ни одного нациста. Однажды решили спросить у ребят в общаге, где обычно нацисты тусуются. Послали одного из наших. Студенты перепугались, показывают на нас за окном: «Да вот же они». Они тогда несильно отличали, где нормальные скинхеды, то есть мы, а где боны...

«Нормальными скинхедами» Раш называет скинхедов-антифашистов, как он сам. Собственно, его кличка и есть название одной из групп таких скинхедов, рашей, — производное от «Red And Anarchist Skin Heads» (R.A.S.H.), то есть «красных скинхедов». Есть еще шарпы — от «Skin Heads Against Racial Prejudices» (S.H.A.R.P.), «скинхеды против расовых предрассудков». А бонхеды (от английского «bonehead», то есть «пустоголовый») — это скины-нацисты. Такое разделение ещё в прошлом веке придумали европейские скинхеды в ответ на появление в этой традиционно левой среде ультраправых. Российские «настоящие» скинхеды еще называют бонхедов, или бонов, «лысыми», часто дополняя это прилагательное существительным «твари».

Сейчас таких групп, считающих, что добро должно быть с кулаками, в Питере уже несколько. Их участников в общей сложности не меньше сотни, и не все из них даже знают о существовании друг друга

Что происходит между фашистами и антифашистами и означают ли убийства последних (Тимур Качарава в Питере, Александр Рюхин и Алексей Крылов в Москве) настоящую войну на уничтожение? И вообще, быть антифашистом в России — это просто опасно или смертельно опасно? Общий вывод из разговоров с питерскими антифа такой: это очень опасно, это может быть смертельно опасно, но силы нацистов тоже не так велики, как может показаться, если читать их форумы или слушать выступления их лидеров.

— Я каждого алкаша в бомбере и подтяжках не считаю фашистом, — говорит Раш. — Серьезных противников у нас в Питере несколько сотен. Конечно, есть такие отморозки, как «Mad Crowd» — нацистская банда, которая детей режет по подъездам. Но мне кажется, они своим же наносят вред, потому что убийство ребёнка — это то, что вообще никак нельзя оправдать, этим никакой славы не завоюешь. Таких, к счастью, единицы. В основном боны — не ахти какие бойцы с не ахти какой организацией. Просто их много, больше, чем нас, и становится все больше, и они все лучше подготовлены. Но все равно в основном они трусливы, предпочитают бежать, как только на них нападают. Они боятся нас больше, чем мы их, потому что мы хорошо понимаем, с кем имеем дело.

Насчет «не боимся» — это некоторое преувеличение. Раш — единственный из всех антифа, с которыми я общалась, который разрешил называть себя в статье по имени и даже согласился сфотографироваться, хоть и закрыв лицо. Остальные отказались наотрез. Да и Раш согласился с формулировкой «Мне уже все равно». На нацистских сайтах в интернете есть его фотографии, а недавно появился адрес квартиры, где он живет. У Раша всегда при себе нож, на ношение которого имеется разрешение. На него нападали дважды — это те два случая, когда он обращался к врачам: сотрясение мозга поводом для визита в больницу у него уже не считается. Мама последние несколько лет, когда звонит ему, спрашивает: «Ты ещё жив?» вместо «Как дела?»

— И что мама по поводу твоей деятельности думает?

— Ну, что думает?... Она говорит, что она против насилия. Так я тоже против. Но сам Гитлер говорил, что если бы коммунисты вовремя дали отпор фашистам на улицах, то Второй мировой войны не случилось бы.

Младшие товарищи

Мы договорились встретиться у метро «Гостиный двор». Они уже ждали — трое ребят лет по 17–18, двое в надвинутых на глаза кепках, третий с непокрытой головой, улыбающийся.

— Петр, — представился один из двух в кепках.

— Петр, — сообщил второй.

— Ясно, — повернулась я к третьему, улыбчивому. — Ты тоже Петр?

— Можно и Петр, — ответил он. — Но обычно меня зовут Гомер Симпсон.

Один из двух Петров уточнил, что если меня интересует фамилия, то можно написать Кропоткин. Был такой, кто не помнит, известный теоретик анархизма.

Nazihunter

За столиком ближайшего уличного кафе два Петра и один Гомер рассказывают про то, как становятся антифашистами. Втроем они представляют практически весь набор «мест», откуда приходят в антифа: помимо соответст­вующих убеждений в чистом виде это политика и музыка. Все-таки уличный антифашизм — это не только идеология, но отчасти еще и молодежная субкультура, точнее смесь нескольких: скинхеды («настоящие»), панки, хардкорщики. Ботинки «Doctor Marten’s» и умение правильно подворачивать штаны в компании двух Петров и одного Гомера ценятся не меньше, чем способность разбить аргументы сторонников ДПНИ. Поэтому те, кто при слове «антифашисты» представляют себе интеллигентных мальчиков из хороших еврейских семей, правы не вполне.

Гомер Симпсон был и скейтером, и панком. И антифашистом — «всегда», говорит. Отец у него военный историк, про войну рассказывал.

— А когда я в 17 лет узнал, что есть такие ребята, — объясняет Гомер, — то решил: хватит, натерпелся!

— Чего натерпелся?

— Ну, избивали меня, унижали — у меня волосы были длинные, пирсинг, скейт. Причем не на уровне гопников приставали, а именно на уровне нацистов. Они говорили: «Живешь в России — уважай русскую культуру». А уважать русскую культуру — это в валенках ходить, что ли, и на балалайке играть? Наоборот, субкультура — признак развития общества, в странах третьего мира панков нет и скейтеров нет. Вот в Зимбабве разве есть субкультурщики?

— Они всюду есть... — прыснул развеселившийся Петр, который Кропоткин.

Он, с бритой головой под кепкой, стал в очередной раз объяснять мне разницу между «настоящими скинхедами» и бонами:

— Они у нас просто всё украли — внешний вид, манеру одеваться. И теперь все думают, что если бритая голова — значит, фашист. А настоящие скинхеды — вы же знаете кто? Это нормальные были белые парни, которые работали на заводах в Англии вместе с рабочими с Ямайки, и никто там не парился по национальности. Это рабочее было движение, классовое — такие анархисты просто. Абсолютные интернационалисты.

— Даже сейчас такое бывает, что бонхед начинает понимать, что настоящие скинхеды — это совсем другое, и становится антифа, — добавляет Гомер.

— Да ну?! И вы знаете кого-нибудь такого, перековавшегося?

Петр Кропоткин смущенно хихикает, Гомер толкает его локтем в бок:

— Вот он, перед вами.

Straight Edge

Выясняется, что «начинал» Петр как самый обыкновенный российский скинхед, то есть никакой не антифашист. Дело было в Невском районе Петербурга, где он вырос. («Самый рассадник такого дерьма», — отрекомендовал малую родину друга Гомер.)

— Просто мода тогда такая была, — разводит руками Петр.— Хотелось себя реализовать как-то, почувствовать себя сильным. Тогда казалось, что наци — это круто... Но мы ничего такого не делали. Панков избивали, но без ножей, ничего серьезного. А потом я понял, что это абсолютная мура — такая идеология.

— С чего вдруг понял?

— Ну так, постепенно. А потом новости увидел про Тимура Качараву и совсем очухался. Подумал: это что ж творится?! Я убивать не собирался никого. Я вообще человек мирный — анархист.

В детстве мирный человек хотел быть космонавтом, в результате учится в институте на специалиста по радиоэлектронике. А Гомер учится... на повара.

— Да просто захотелось — и всё, — радостно объясняет он. — Я не думаю, что это будет моей основной профессией, я, наверное, всю жизнь буду определяться и искать себя. Я отвергаю любую политику, хочу просто вырасти, создать семью, воспитывать детей и никого не напрягать.

Что у Петра Кропоткина и Гомера Симпсона при этом общего и почему они оба называются антифа, по большому счету не очень ясно.

— Знаете, у анархистов есть такой девиз: «Все разные, но равные», — говорит Петр. — Ну и что, что у нас политические взгляды разные? («У меня политических взглядов вообще нет», — уточняет Гомер.) Мы про политику не разговариваем, когда встречаемся.

— А цель-то вообще какая у антифы? У вас вот с Гомером какая общая цель? Фашизм победить?

— Фашизм победить вообще нельзя, — спокойно говорит молчавший весь разговор  другой Петр. — Цель — остановить расистское насилие на улицах, и это нам удается. Если раньше нацисты спокойно чувствовали себя в городе и разгуливали при всем боевом параде, то теперь это не так.

Раньше, то есть ещё четыре-пять лет назад, рассказывают ребята, бонхеды «прессовали всех». Людей с бритыми головами и подвернутыми штанами можно было встретить на Невском. У метро «Московская» часто тусовались скейтеры и рэперы, и нацистские рейды случались там регулярно.

— И субкультурщикам просто надоело. Поэтому они решились на ответное насилие, — продолжает Петр. — А сейчас нацисты уже боятся афишировать свои взгляды.

— Боятся вас или милиции?

— Отчасти милиции — в последнее время менты стали к ним относиться не так ласково. Но и нас тоже.

Петр-не-Кропоткин не слушает панк-музыку и глух к анархистским идеям. Как он-то оказался среди антифашистов?

— Нам в школе рассказывали, — отвечает.

— В школе?!

— Ну да. У нас были такие тренинги по толерантности, и там я понял, что надо как-то противостоять фашизму. Сначала читал все сайты в интернете, потом на форуме написал, что хочу вступить в антифа, и попросил, чтобы меня с кем-нибудь познакомили. Вот меня и познакомили.

Читайте продолжение статьи «Бой с тенью»