Антифа FM

антифашистский портал ex-«антифа.ру»
«Бесконечная война хаоса»

Вирно, Кайндль, Саншайн. Три текста о новом фашизме

В сборник «Вирно, Кайндль, Саншайн. Три текста о новом фашизме» вошли три текста, освещающие три области, в которых происходит сегодня столкновение неофашистских и леворадикальных идей.

Паоло Вирно. Тезисы о новом европейском фашизме

1. Европейский фашизм на рубеже столетий — это брат-близнец, то есть пугающий «двойник», наиболее радикальных проявлений свободы и общности, которые возникают в ситуации кризиса основанного на труде общества. Это зловещая карикатура на то, что мужчины и женщины могли бы делать в эпоху всеобщей коммуникации, когда знание и мысль умело выдают себя за общее благо. Это превращение в кошмар того, что Маркс называл «грезой о предмете».

Постсовременный фашизм расцветает не в закрытых кабинетах министерства внутренних дел, а, напротив, в калейдоскопе городских форм жизни. Он развивается не в неизменно внушающем страх контексте институциональных аппаратов, но связан с тем, что должно бы заслуживать большей надежды: с коллективными моделями поведения, уклоняющимися от политической репрезентации. Это не жесткая отправная точка учрежденной власти, но эвентуальная конфигурация народной «контрвласти». Он может стать физиогномической чертой низших классов, способом, каким они заклинают и одновременно подтверждают свое подчиненное положение. Коротко говоря, новый фашизм предстает гражданской войной внутри пространства подневольного труда, пораженного технологической бурей и постфордистской этикой. Он очень близко затрагивает массовую интеллектуальность, автономистские и антигосударственные импульсы, любую «обычную сингулярность» и граждан, которых ожесточило общество зрелищ.

В противостоянии с фашизмом левые настаивали на проведении непреодолимой дистанции, чуть ли не антропологического различия; напротив, вопрос сегодня в том, чтобы распознать его природу кривого зеркала. Иными словами, близость фашизма производственному и культурному опыту, из которого исходит в том числе и революционная политика. Только жест сближения может обеспечить адекватное противоядие. Посмотреть брату-близнецу в лицо означает поместить свою собственную практику в чрезвычайное положение, когда самый благоприятный ход событий всегда чреват катастрофой.

2. Европейский фашизм рубежа столетий является патологической реакцией на поступательное перемещение верховной власти во внегосударственные структуры и на явно устаревший характер труда под началом хозяина. Уже по этим причинам он — антипод исторического фашизма. Любая перекличка или аналогия, подсказываемые этим словом, вводят в заблуждение. И все же использовать его уместно: уместно для того, чтобы указать — сегодня, как и в 1920-х годах — на явление, существенно отличающееся от консервативной, узколобой, репрессивной тенденции, исходящей от правительства. Указать на брата-близнеца, жизнестойкого и пугающего.

3. Метаморфозу общественного строя на Западе в 1930-е годы определяли иногда выражением столь же характерным, сколь и парадоксальным: социализм капитала. Это словосочетание отсылает к решающей роли, которую взяло на себя государство в экономическом цикле под конец либеральной эры laissez-faire (государственного невмешательства), к процессу централизации и планирования, ведомому госпредприятиями, к политике полной занятости, к возникновению социального обеспечения. Капиталистическим ответом на Октябрьскую революцию и кризис 1929 года явилось гигантское обобществление (или, вернее, огосударствление) производственных отношений. Согласимся с Марксом: имело место «преодоление частной собственности на самой же территории частной собственности». Исторический фашизм, как известно, представлял собой разновидность или выражение «социализма капитала». Гиперогосударствление, милитаризация труда (не без связи с его превознесением), государственная поддержка платежеспособного спроса, политический фордизм (перенесенный в форму правления): таковы его некоторые бросающиеся в глаза черты. Разработанная лордом Кейнсом модель нашла свое практическое осуществление не только в «Новом курсе» Рузвельта, но и в экономической политике Третьего Рейха.

Метаморфозу общественного строя на Западе в 1980 — 1990-е годы наиболее подходящим образом можно суммировать выражением «коммунизм капитала». Это означает, что капиталистическая инициатива планово организует — к своей же выгоде — именно те материальные и культурные условия, которые с коммунистической точки зрения обеспечили бы спокойный реализм. Подумаем о целях, составляющих «суть желаемого» для современных революционеров: положить конец нестерпимому скандалу, каковым является наемный труд, упразднить государство как производство принуждения и «монополию на политическое решение», повысить ценность всего, что составляет неповторимую жизнь индивидуума. И что же? В течение последнего десятилетия были предложены тенденциозные, чудовищные интерпретации этих самых целей. Во-первых, необратимое сокращение общественно необходимого рабочего времени произошло синхронно с увеличением часов штатных и маргинализацией внештатных сотрудников. Даже когда — особенно когда! — их принуждают к сверхурочным, совокупность подневольных работников преподносится как перенаселение или «промышленная резервная армия». Во-вторых, радикальный кризис или даже распад национальных государств можно объяснить воспроизведением в миниатюре формы государства по типу матрешки. В-третьих, после падения действительного, имеющего силу «всеобщего эквивалента», мы наблюдаем фетишистский культ различий. Однако этот последний, претендуя на искусственное материально-правовое обоснование, порождает всевозможные дискриминирующие и подавляющие иерархии.

Европейский фашизм на рубеже столетий питается «коммунизмом капитала». Он ведет свою игру на неопределенной границе между работой и не работой, на свой лад организует прибавочное социальное время, поддерживает раковое расползание формы государства, предлагает непостоянные убежища от непринадлежности и неукорененности, проистекающих из структурных условий «перенаселенности», артикулирует неустойчивые, но угрожающие «различия».

4. В своем исследовании авторитарного государства 1942 года Макс Хоркхаймер характеризует материальный базис фашизма как систематическое разрушение сферы циркуляции, охватывающей Liberte и Egalite1. Согласно Хоркхаймеру, концентрация процесса производства на стороне монополий сводит на нет ту видимость «справедливого обмена» между равными субъектами, на которой покоится юридическое равенство и весь «эдем буржуазных прав». С упадком свободной конкуренции tout court рушится и свобода. Деспотизм фабричного режима, вместо того чтобы оставаться тайной постыдной истиной, выходит на передний план, неприкрыто подчиняет себе сферу циркуляции, становится институциональной моделью, утверждает себя как подлинный nomos земли. Эффективные способы массового производства вторгаются в политику и организацию государства. На смену процедурам, которые основываются на консенсусе (чья модель — это обмен эквивалентами), приходят предписывающие процедуры технического характера, измененные конкретными взаимосвязями рабочего процесса.

В послевоенный период антифашизм начинает осознавать материальные условия, предопределившие крушение либеральных режимов. В результате, чтобы не дать себя обмануть словам, он понимает демократию как прежде всего демократию индустриальную. Имеющие гражданство в сильном смысле суть больше уже не атомизированные индивиды, взаимодействующие на рынке, а производители. Рабочая идентичность и демократическая идентичность стремятся совпасть. Индивидуума представляет его или ее работа, работа государства. Таков глобальный план, иногда реализованный, иногда нет, но во всяком случае обеспеченный конституционным статусом. Закат Первой итальянской республики не есть нечто отличное от краха этого плана, от несостоятельности самих его оснований. И именно на руинах индустриальной демократии, демократии рабочей, нам дано увидеть силуэт постсовременного фашизма.

Всего лишь остаточный вес рабочего времени в производстве богатства, решающая роль, которую играют в нем абстрактное знание и языковая коммуникация, тот факт, что центр тяжести процессов социализации находится за пределами завода и офиса, общественное презрение к любому переосмыслению «трудовой этики», — все это (и кое-что еще) вновь делает постфордистскую рабочую силу политически непредставляемой. Если эта непредставляемость не становится позитивным принципом, конституирующей осью, определяющим элементом демократии, она может, как простое «больше не», создать условия для резкого ограничения свобод. Корни постсовременного фашизма — в разрушении рабочей сферы как привилегированного локуса социализации и обретения политической идентичности.

5. Маркс говорил, что рабочая сила не может утратить присущий ей характер, свое потенциальное «отрицание капитала», не перестав тотчас же быть ферментом процесса накопления. Сегодня нам следует сказать, что постфордистская рабочая сила не может утратить свои нерабочие свойства — то есть не может перестать участвовать в форме общественной кооперации, большей чем кооперация, производящая капитал, — не утратив в то же время свои повышающие ценность качества. На предприятиях с тотальным контролем качества или в культуриндустрии хороший работник — это тот, кто привносит в выполнение отведенных ему обязанностей все свои способности, знания, вкусы, склонности, сформировавшиеся у него не только на рабочем месте, но и за его пределами. Быть достойным звания стахановца сегодня значит профессионально осуществить реализацию понятия, которое превосходит (и противоречит) ограниченной социальности конкретных «профессий».

Государственная политика стремится начинать с самого начала всякий раз, когда общественная кооперация выходит за рамки кооперации трудовой, навязывая первой критерии и единицы измерения второй. Фашизм на рубеже столетий, с другой стороны, сообщает прямое выражение избытку кооперации, но это — иерархическое, расистское, деспотичное выражение. Он делает из протекающей вне работы социализации дикую, неуправляемую сферу, предрасположенную к осуществлению личного доминирования; он устанавливает миф этнической обусловленности, заново открытых корней, риторики «крови и почвы» a la супермаркет; в своих потайных нишах он восстанавливает узы семейственности между сектами и кланами, предназначенными обрести ту дисциплину тел, которую больше уже не обеспечивают трудовые отношения.

Фашизм на рубеже столетий — это форма варварской колонизации общественной кооперации вне работы. Это пародия в стиле «гранд гиньоль» на политику, которая, в конечном счете, исходит не от государства.

6. Главные направления европейской культуры последнего десятилетия не предлагают ни противоядия, ни даже бесспорной точки сопротивления новому фашизму. Наоборот, этот последний обезображивает и вновь использует, как жестокое возмездие, понятия и образы мира, которые заимствованы, чтобы справлять «конец истории» и его кровавые обряды. Постмодернистская мысль, описавшая редукцию знания и языка к наемному труду как освободительный взрыв «различий», напоминающий эйфорический переход от одного ко многим, нельзя сказать чтобы в этом отношении была невинна, ведь именно во множествах утверждаются фашистские формы микрополитики власти.

7. В Италии кризис представительной демократии интерпретируется «Лигами» и партией-предприятием2, сиречь «лучшими друзьями детей» Второй республики. Это разные голоса, которые на самом деле конкурируют друг с другом, однако все они споспешествуют совпадению упадка политического представительства (самой представляемости) и сокращения участия в публичной сфере. Стоит иметь в виду, что мы имеем дело, конечно, не с фашистскими «позициями», а с проектами, чье осуществление обусловливает то пустое пространство, иными словами, ту ничейную территорию, на которой фашизм рубежа столетий может эффективно усиливаться.

Радикальный антифашизм состоит сегодня в понимании кризиса представительства не как неизбежного склероза демократии, но, напротив, как экстраординарной возможности сущностного развития. Говоря по-другому, обрести иммунитет к «брату-близнецу» означает сегодня развивать и экспериментировать с органами непредставительной демократии. Сталкиваясь с яростным спором между теми, кто выступает за пропорциональную избирательную систему и теми, кто выступает за систему мажоритарную (вчерашнюю), а также между сторонниками системы выборов в один тур и системы выборов в два тура (завтрашней), представляется правомочным и вовсе не неуместным обратить внимание на вопрос иного порядка3. А именно: как организовать Совет массовой интеллектуальности и всего постфордистского труда? Как артикулировать радикально внепарламентскую публичную сферу? Какие демократические — а в данном отношении именно непредставительные — институты способны сообщить полновесное политическое выражение современному переплетению труда, коммуникации и абстрактного знания?

Перевод с англ. Александра Скидана

Особая благодарность Александре Петровой за ценные замечания и сверку с итальянским оригиналом.

Примечания

  1.  Max Horkheimer. Autoritarer Staat. Gesammelte Schriften, vol. 5 (Frankfurt am Main: S. Fischer, 1987), 293–319.
  2.  Намек на партию Берлускони, устроенную по принципу предприятия, т.е. с жесткой иерархией, «монополией на принятие решения» сверху и т.д. (Прим. переводчика)
  3.  При системе выборов в один тур избиратели голосуют только один раз, и побеждает кандидат, набравший большинство голосов, даже если их количество меньше, чем большинство. При системе выборов в два тура сначала проводится первый тур, и если никто из кандидатов не набирает большинства голосов, проводится второй, в котором принимают участие только двое кандидатов, набравших в первом туре наибольшее число голосов.

2009—2017. Антифа FM. «Бесконечная война хаоса»

Вечная память

Наверх ↑